pustoshit (pustoshit) wrote,
pustoshit
pustoshit

Константин Кедров. Поэзия через пытку своего Я

Второе предисловие к эпохальному сборнику Алины Витухновской «Мир как Воля и Преступление».

Константин Кедров
Поэзия через пытку своего Я


О Витухновской или плохо, или ничего! Я не оговорился — слово «хорошо» не из ее лексикона. Семейка Адамсов — это ее детская пастораль, можно сказать, идиллия. Перед вами самый крутой из всех поэтов XX и XXI века. Среди Проклятых поэтов (Бодлер, Верлен, Рембо) она, пожалуй, самая проклятая.

Оно и понятно. Что такое ужасы 19-го века по сравнению с Аушвицем , Хиросимой и Фукусимой. Но ни в коем случае не следует видеть истоки этой реки мертвых где-то вовне. Сама Алина и является тем адом, которого все боятся. Она не в аду — она сама и есть ад. Ее образы и строки клубятся и роятся в безднах дантовского ада, с той разницей, что здесь нет ни рая, ни чистилища. Только ад и выход из него только через еще более адский ад в великое Ничто (не путать со смертью). Ее творческий манифест «Текст через пытку» вовсе не является авторским кокетством или преувеличением. Здесь каждое слово — признание, полученное на дыбе своего я. «Как все зацементели. Я первый среди вас зацементел». Только не: «Умри Лиса Умри Лиса, а «и сам умри и сам умри и сам умри». Лисы Апокалипсис. Топор но порно».

В лабиринтах ада был до нее, и даже до Данте первый поэт Орфей. Его на выход вела нить Ариадны. Алина сама Ариадна и на вход и на выход ее ведет только звук, да и она не что иное, как клубок звуков, почему-то время от времени сплетающихся в некий сакральный и абсолютно неожиданный смысл.

Она шагнула в Черный квадрат Малевича и увидела, как сумасшедший куратор, куратор, куратор вместо квадрата повесил Малевича в черном и старомодном сюртуке. Не хватает только, что б он в петле сплясал в предсмертной агонии сюр-таки. Сами названия ее книг говорят за себя: «Детская Книга мертвых», «Собака Павлова», «Земля нуля», «Онегин Твистер».

Русская, да и мировая литература привыкла побеждать смерть. Алина Витухновская в своих текстах побеждает жизнь. Не жизнь на земле или во всей вселенной, а жизнь, как таковую, как неудачный проект — не путать с уничтожением и смертью. Её Великое Ничто принадлежит только ей, она из него состоит, им пишет и говорит. Она и есть Оно.

Почему же я читаю ее с улыбкой? А как прикажете читать — «презервативы рвались как принципы». Насупив брови и с пафосом? Русская критика не привыкла уважать автора. Она либо его учит и наставляет, либо, зачислив в гении, рабски благоговеет. Что-то вроде знаменитого — Пушкин наше всё. Так вот Алина Витухновская наше Ничто. Ничто, но наше. Наше, но Ничто. Не «Бытие и Ничто», а Небытие и Ничто. Не «Иметь или быть», а не иметь и не быть.

Европейская культура и европейская поэзия ещё не сталкивалась с таким отрицанием отрицания, отнюдь не по Гегелю, а по Витухновской. Ее проект можно рассматривать, как поэтический или философский, только с одним условием. Для автора он не является таковым. Она не проект, а осуществление, того, что написано. Не шопенгауровская воля к смерти, а сама говорящая смерть.

Если хотите, перед нами своего рода Антимаяковский, с не меньшим, а может быть даже большим энергетическим
потенциалом. Но это особая, тёмная энергия, которую
безуспешно ищут физики, а нашли поэты. В рамках категорий
добра и зла не умещается никакая поэзия.

Это еще Ницше заметил. Алина равнодушна и к первому, и ко второму, но больше верит в подлинность зла. О добре можно дискутировать, а зло слишком достоверно.

Проще говоря, перед нами поэт, говорящий на языке, на котором до этого не говорил никто! А дальше — промолчу, как безъязыкий зверь.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment